WORD

Подскажите, если новые шаблоны рамок и границ к WORD?
Другими словами можно ли добавить новый шаблон рамки или границы к
существующим в библиотеке WORD?
Как это сделать и в какую директорию их загружать?

ЦАРИЦА НАРЦИССОВ

Если солнце коснётся вдруг моря
По желанью затерянных лет,
Луч зелёный таинственной зорькой
Отразит удивительный цвет.

По волне пробежит, точно призрак,
Диск луны отворяя с завес,
Обнажая полночные ризы,
Нарисует дворцы до небес.

Если в море отправиться в лодке,
Плыть к огням, что не знают границ,
Не на веслах под ветер холодный
По веленью всесильных зарниц.

Вдруг увидишь за сизым туманом,
Рассекая круженье воды,
Появляется остров с вулканом,
Сновиденьем желанной мечты.

Изумрудной сверкая короной,
Там леса малахитом горят,
Расписные ажурные кроны,
Как живые, от ветра шумят.

Лодка-киви , блуждая на ощупь,
Полетит небылицей ночной
И опустится тихо на площадь,
Где искрится фонтан голубой

Изо рта золотой черепахи.
Тронь её, и она зазвенит,
Звуком арфы наполнится панцирь,
Жизнь тщеславная в ней закипит.

К черепахе подъедет карета,
И возница придержит коней.
Распуская тенёта по ветру,
Кто-то крикнет тебе из дверей.

Странный голос взывает молитвой,
В нём растерянность и печаль.
Надо было такому случиться;
Приоткрылась случайно вуаль.

Ты к карете подходишь спокойно.
Окна скрыты узорами штор.
Не предвидев разбойничьей бойни,
Сердце бросишь под острый топор.

Твои мысли сгущая кисельно,
А глаза ослепив в полутон
Самокатным цветным ожерельем,
Приглашает девица в салон.

В красном бархате мир суеверий,
Золотая парча на дверях,
Колокольчик в серебряной зерни,
А на стенках кораллы в цветах.



@ Вероника Попова

У красавицы веер из перьев
С драгоценной резьбой кружевной.
В дорогих кипарисовых серьгах.
В косы вколот махровый левкой.

Непривычно смешались эпохи.
Незнакомка, обставив века,
Отвергает покой в суматохе.
К современным и древним близка.

Из кувшина наполнит бокалы
Лучезарным десертным вином.
От восторга ударит в цимбалы,
Снимет латы и рыцарский шлём.

Бриллианты созвездий Плеяды
Светом радуги вспыхнут в ночи.
Вместо солнца – алмазы обрядные
В пылком отблеске жаркой свечи.

“Хочешь ли ворожить на ромашке,
Диадему надеть на себя,
Царской власти испробовать чашу?
Вдруг тебе улыбнётся судьба.

Наше царство воспето без рифмы,
Без погудки отрадной, вчерне.
Под водой, как застывшие рифы,
Доживаем свой век в глубине.

Наши души, тела свыклись с грязью,
В известковых скелетах медуз
Погибают от дружной обвязки
С безнадёжностью жертвенных уз.

Шесть чудес из античного мифа
Превратились со временем в прах.
Мы в реке Танаисе со скифами
На мечах отбивались вразмах.

Но, не выдержав натиска готов,
Растворились в других племенах.
Безотрадно живём в тесных сотах
На костях и своих черепах.

Наши лица от прихоти присные.
В сахар варится сладостный страх.
Беззаботные злые Нарциссы
Отразили свой гнев в зеркалах.

Мы не знали добра и веселья.
Занимались лишь только собой.
Не любили языческих зрелищ,
Не плясали под яркой луной.

Много лет среди мрака и тени
Нас обходит ленивая смерть.
За грехи изнываем от скверны,
На поминках съедая десерт.

Ты взгляни на меня, я красива.
Я погибну, как тонущий стерх,
От улыбки беспечной, игривой,
Если боги услышат мой смех.

Милый спутник жестокой русалки,
Хоть не ведаю имя твоё,
Пожалей нас, отшельников жалких,
Грусть рассеяв, игрой в решето.

Добрым клоуном в уличном цирке,
Что, шутя, пересолит халву.
Стань артистом – приятной сатирой
Вылей с амфоры жёлчь наяву.

Не могу поступить я иначе.
Не вкусить мне божественный плод.
Нимфой скорбной от горечи плачу
Над отверженной бездною вод.

Светлый миг, к сожалению, тает,
Чтоб погибнуть. Мне слышится хор.
Не бакланы слетаются в стаи,
Это в море рождается шторм.

Скоро остров опустится в волны,
Налетает последний прибой.
Лист персидской фиалки невольно
Я сорву, прикоснувшись губой.

Не хочу быть отверженной льдиной.
Мне прильнуть бы к цветам полевым.
Без забот в башмачке Венерины
Походить по тропинкам земным.

Друг мой ясный, о солнце мечтаю
Не в зелёных лучах – золотых.
Я за счастьем по свету скитаюсь
В нелюдимых пустынях чужих.

Я, царица из царства Нарциссов,
Стать верблюжьей колючкой хочу,
Неприглядным кустом тамариском.
А зимой лучше в печке сгорю.

Я согрею своими руками,
Косы русые брошу в огонь.
Моё сердце расплавится в пламя,
Освещая церковный амвон.

Я устала от жизни подводной.
Демон тьмы мне мешает во всём.
Прикасаясь рукою холодной,
Окисляет намеренья злом.

Снять проклятье терзающей воли
Легче гневом блуждающих гроз.
Мертвецы не страдают от боли,
Им не нужен телесный наркоз.

Только души безмолвные мечутся
Перед Богом и перед людьми,
За невольную клятву вечности
Покаянья не просят взаймы.

Посмотри, ярко светится Гемма
Из созвездия северных стран.
Там, в лесах, в воробьиное семя
Превращусь, чтоб не чувствовать ран.

Не пугайся, что ты убиваешь
Тот мираж, что стоит пред тобой.
Ариадна на подвиг взывает,
Мне укажет дорогу домой”…

Ты стоишь, заколдованный взглядом,
И не знаешь, чем жертву сберечь,

Пробивает тебя, словно ядра,
Бесконечная страстная речь.

Сколько в ней пережитых страданий.
Не поймёт их простой человек.
Божество, вперекор испытаньям,
От притворства впадает в аффект.

Истомившись в затворном изгнанье,
Увядая, как сорванный лист,
Если рядом веселье без брани,
Мир немеркнущих праведных искр.

Забывая про прелести рая,
Дух стремится приблизиться к нам.
Там, где грешные люди мечтают,
Он завистливо липнет к глазам.

Этот остров Зелёного мыса,
Где вулканы сжигают дотла
Всю растительность огненным иском,
Не щадя ни леса, ни поля.

Там сады с валунами и галькой
Зеленеют без пения птиц.
Города с акведуками в скалах
Пламенеют от сочных иглиц.

Ты осмотришь задумчивым взором
Незатейливый, грустный пейзаж.
На сиденье присядешь покорно,
Принимая нежданный пассаж.

Вмиг помчатся игривые кони,
Отрывая копыта с земли,
Припустившись от мнимой погони
К тем вулканам, дымящим вдали.


Там синеют высокие горы
И лиловый зловещий закат
Ослепляет глаза всплеском горна,
Будто лаву плеснула Амат .

“Не молчи, не печалься напрасно.
В дивном замке забудешь недуг.
Будешь жить очарованный сказкой,
Словно принц среди ласковых слуг.

Я рабыня твоя, Бог свидетель,
Все желанья исполню в пути.
Не смотри, что усилился ветер,
Ведь обитель моя впереди…”

Ты с надеждою глянешь в оконце.
На хрустальном небесном мосту
Остановятся быстрые кони,
Подводя роковую черту.

Белоснежная грива свисает,
Пар клубится из влажных ноздрей,
Серебристая сбруя блистает.
А в лампадке дымится елей.

Покидает царица повозку,
Чтоб взойти на торжественный трон.
Золотистые чайные розы
Украшают кустарником склон.

На горе, где пасутся барашки,
Слышно пенье коварных Сирен.
Виден замок с чернеющей башней
Под охраной базальтовых стен.



@ Вероника Попова

Исколов свои пальцы о шандру
И накинув на плечи камлот,
Позабытая миром Кассандра
В сад заросший с тобою идёт.

В том саду были райские птицы.
В полумраке при свете звезды
Ты, наверно, влюбился в царицу,
Исповедал ей чувства, мечты.

Она, вздрогнув, впервые услышав
Голос твой, как журчанье ручья,
Чуть прищурив глаза голубые,
Молча слушала трель соловья.

На вершине холмистого гребня,
Разжигая из веток костры,
Ярко тлеющей палочкой в небе
Утвердил неизбежность пари.

“Я тебя поняла без ошибки,
Услаждаться намерен с умом.
Поцелуй мне подаришь с улыбкой,
Не сгоришь ли, блеснув мотыльком?”

Ты кивнул ей в ответ, что согласен.
Как влюбленный, не слыша слова.
В тайный смысл вникаешь отчасти,
Если вскружится вдруг голова.

Нос её, словно гордой орлицы,
Заострился. Гремела гроза.
Прокатился Перун в колеснице,
Угадать, что задумал, нельзя.


Резкий ветер поднялся вдруг вихрем,
Он тебя подхватил и понёс,
Над вулканом развеялся лихо,
Чтоб душа леденела от слёз.

Извержением вечного ада
Растекается лава окрест.
И отвергнутый небом Эллады
Плавит молнии в горне Гефест .

Ты, сгоревший, об этом не знаешь.
От тебя даже пепла здесь нет.
А царица с обидой вздыхает,
Проклиная лукавую смерть…

Если солнце незримо за морем,
Вдохновеньем природы воспет
Луч зелёный, предвестник Авроры,
Отражает загадочный свет.

Только жаль – этот остров заветный
Вновь слизала крутая волна.
Слышал я в отголосках легенды,
Не поднимется больше со дна.

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Вниз тёплый дождь летит, дробясь мельчайшей пылью.
Шуршит и оседает ноздреватый снег. Парит туман. Полянки обнажаются. Вытаивают заново из снега перья птилиума – мха изящного и нежного, кусочки веток, коричневый жухлый лист.
Над белым снегом стебли жёлтые с колосками качает канареечник.
Задорные синички оживляют песней звонкой лес. Они порхают стайкой дружной, слетая с мокрых веток лип и стряхивая крылышками капли со спящих почек.
Промытые дождём оранжевые стволы у сосен посвежели, лучатся, ярким пламенем горят.
А на пригорок выбежали, навстречу непогоде словно, красавицы берёзки с расчёсанными косами румяных крон.
Как жаль, что первый снег лежал недолго, без тропок и следов, невинный, чистый, он исчезает в мареве тумана.
А в блюдцах-лужицах в снегу уже блестит, как в летний день ненастный, залитая водой зелёная трава.



Фотография @ А. Титов

САМОРОДОК

Дядя Толя прожил долгую жизнь. Из них десять лет провёл в тюрьме. Первый раз его посадили, когда ему исполнилось пятнадцать лет, за мелкое хулиганство. Как-то вечером с друзьями напугали тётку Машу.
Жил он в то время в Загорске в деревянном двухэтажном доме около текстильной фабрики. Одна лишь центральная улица слегка освещалась фонарями.
Тётка Маша возвращалась с работы, а они как тени вынырнули из-под ворот в тёмном переулке:
– Тётка, дай нам три рубля. Если не дашь, мы тебя зарежем, – зло пошутили они.
Сам Толик был роста огромного – два метра десять сантиметров. Руки длинные. А тётя Маша чуть выше подоконника, к которому она прижалась от страха.
Лицо грабителя снизу не рассмотрела. Его голос зычный гремел с высоты. Испугалась, отдала им три рубля и вызвала милицию.
Сидя в тюрьме, Толя рассчитывал, что вскоре его освободят. Он был несовершеннолетним. Подумаешь, тётку напугали. Пожурят, да простят. Но получилось не так, как он ожидал.
Его сокамерники цыгане решили бежать, а чтобы пацан случайно не навёл на их след милицию, решили взять его с собой. Толик отказывался, но они сказали ему:
– Пойдёшь с нами или мы тебя убьём. Ты слышал наши разговоры. Мы тебе не верим. Выдашь нас!
За два года скитаний он добрался до небольшого городка Туркестан, который находился недалеко от города Джамбул. Шёл 1938 год. Шатаясь по базару, заваленному спелыми фруктами, сдружился с мальчиком киргизом, который на ишаке в повозке привозил арбузы с бахчи.
Толя помог ему разгрузить тяжёлые арбузы, обхватывая их двумя руками, складывая осторожно в кучу.
Продавец киргиз в поношенном жёлтом халате сидел на корточках на коврике, пил из пиалы зелёный чай, вытирал пот с подбородка, разглаживал жидкую бородку.
– Якши, – подбадривал он русского паренька, – хочешь лепешка? Как тебя зовут, джигит?
– Анатолий.
– Якши. Мой сын Ахапка тебя знает. Ты не вор. Вор должен быть маленьким незаметным. А ты выше юрты. Как в карман залезешь? Всем видно. Молодой урюк. Глупый шайтан, по степи бегаешь! Мамка плачет, тебя ищет, почему не идёшь домой?
В ауле недалеко от Туркестана он прожил месяц. У Ахапки было пять братьев и шесть сестёр. В саманном низком домике спали на полу, накрываясь одеялами из верблюжьей шерсти. Мать Ахапки пекла лепешки, варила плов прямо во дворе.
Грозди винограда светились солнечным соком. Его лозы оплели глиняный забор, образовав зелёную ажурную стену. Ветки яблонь и персиков обвисли от спелых плодов. В вишнях ещё оставались чёрные бусины ягод с густым вяжущим губы соком.
У Толика заныло сердце, согревшись от домашнего тепла. Попрощался со своим другом, пообещав писать ему письма, вернулся в Загорск.
Но на пороге дома его встретил наряд милиции. Он получил новый срок за побег, десять лет. Этапом направили в Магадан.
В это время на севере осваивались новые прииски. Стране требовалось золото и люди, поднимающие край земли. Ему доверили работу на электростанции, которая обеспечивала электроэнергией новый город у Охотского моря. Работал смазчиком. Жизнь была вольной. Нужно было только являться на перекличку.
К несчастью на электростанции произошла авария. Всё руководство до бригадиров расстреляли, а таких простых рабочих как он, направили в зону, добавив срок.
Хотя неисправность на электростанции можно было устранить за несколько часов, но оперативные сотрудники НКВД посчитали происшедшее за вредительство.
В лагере, который находился на южной Чукотке, ему повезло. Начальником лагеря оказался его земляк из слободки под Загорском.
Он ему доверил трактор. На нём он привозил брёвна в лагерь. Только сидеть в тракторе было неудобно, голова упиралась о верх кабины. К восемнадцати годам набрался сил. Стал выше. Крепче в плечах. Ноги бились о рычаги. Но Анатолий привык, сгибал шею набок, как страус.
Зеки пилили лиственницы лучковой пилой. Заготавливали лес на дрова заранее летом. Места глухие красивые, медвежьи. Кругом сопки. Лесотундра. Проедет по мху трактор, а след от его гусениц не зарастёт сто лет.
Ягод и грибов много. Отъедались на подножном корму. Брёвна перевозили зимой, когда ударят морозы, и замёрзнет земля. Летом нельзя было использовать трактор. Долины заболочены многочисленными ручьями.
Из лагеря бывали побеги. Но заключённым далеко не убежать. Скрывались по лесам и в тундре. Нападали на мирные стойбища чукчей, забирали оленей, насиловали, убивали. Чукчи стали приезжать к начальнику лагеря, жаловаться:
– Однако, плохой человек живёт, грабит, совсем дурной, хуже лесного старика (так они называли медведя). Что будешь делать?
Начальник лагеря им отвечал:
– Может это не мои. Лагерей много. Вы их спрашивали, из какого они лагеря?
– Нет, – качали головами оленеводы, – мы боялись.
– Что вам бояться. У вас что, ружей, винтовок нет?
– Патронов жалко.
– Патроны я вам дам.
Два раза чукчи привезли на нартах убитых зеков. Били их как белок, прямо в глаз, чтобы не портить шкуру. Получив в награду патроны, уезжали довольные.
С тех пор побеги в лагерях по всей округе прекратились, кому хочется попасть под меткий выстрел охотника?
Был в лагере ручной медведь Иван Паныч. Так звали бывшего начальника лагеря, его расстреляли год назад как врага народа. Относился он к зэкам не по-человечески. Заставлял их зимой ставить палатки на местах промывки золотоносных песков прямо на снег.
Зэки при помощи печек-буржуек прогревали мёрзлую землю, а зачастую в наказание за провинность своим телом, спали прямо на снегу, протаивая полуметровый наст снега. Затем снимали мох, искали значки-золотинки, а если повезёт, самородки.
Вместо денег в ходу было золото, если не хочешь остаться голодным, нужно отдать охраннику самородок.
В отличие от расстрелянного начальника лагеря, медведь Иван Паныч был миролюбив, пользовался уважением у заключённых. Он наравне с ними тянул лямку в неволе.
В лагерь его принесли медвежонком. Научили ездить на телеге запряженной кобылой, которая его не боялась, вскормила как родного жеребёнка своим молоком. Иван Паныч возил воду для кухни в бочке. На речке вёдрами заливал воду в бочку.
Один раз мужики пошутили над ним. Взяли, выбили дно в бочке. Иван Паныч поначалу старательно таскал вёдрами воду, пытаясь наполнить её, но вода не прибывала.
Медведь заревел, рассердился, разломал лапами бочку и вдобавок порушил телегу. С тех пор он воду возить отказался. Но за пайком стоял в очереди вместе со всеми заключенными.
– Что же ты, Иван Паныч, задарма кашу ешь? – посмеиваясь, говорил ему повар, накладывая черпаком кашу погустей.
Медведь, смущаясь, отводил глаза в сторону, рычал. Зэки хохотали. Толик, чтобы мишке не было стыдно, боролся с ним, поддавался ему. Как победителю Иван Панычу повар накладывал заслуженную двойную порцию.
Шла война. Анатолий просился на фронт в штрафную роту, но начальник лагеря его не отпускал. Ему нравился детина, называл его не по имени, а по кличке, которую ему дали зэки – Самородок.
– Тебя с первого выстрела фашисты убьют. Ты для них удобная мишень. В окопе прятаться не станешь, в атаку пойдёшь. Справятся без тебя. Мы для фронта добываем золото.
Летом по распадкам кипела работа, к промприборам зэки возили в тачках золотые пески, появлялись трактора. Промывка шла ускоренными темпами.
Но северное лето короткое. В августе, даже в июле бывает снег.
В 1943 году Самородок поехал на тракторе по зимнику, чтобы привести на санях бочки с соляркой за тридцать километров от месторасположения лагеря. С ним поехал охранник. Но к месту назначения они не прибыли.
Трактор провалился в полынью под лёд. При ударе охранник ударился головой об стекло, он не ожидал удара, задремал в кабине. Получил сотрясение мозга.
Анатолий осмотрел трактор, который работал. Из ледяной ловушки не выбраться. Нужен второй трактор. Слив воду из радиатора и двигателя, чтобы не разморозить блок, он взвалил на спину охранника, пошёл с ним в надежде добраться до людей.
Шёл двое суток, днём и ночью.
Охранник умер, не приходя в сознание, наверное, получил сильную травму. Он всё равно тащил его на себе, как единственного свидетеля, пусть даже мёртвого.
Валил снег. Белое безмолвие окружало их. Нет никаких следов, даже следы зверей заметала пурга. Брёл наугад, стараясь идти по пологим распадкам.
Уже обессилив к вечеру второго дня, он услышал отрывистые голоса, которые доносились откуда-то сверху с неба.
Анатолий подумал, что ему мерещится. Посмотрел на вершину сопки, а там виднелись сторожевые вышки. Он пришёл в другой лагерь.
Начальник лагеря был маленький ростом, по фамилии Черток, мстительной натуры, из бывших батраков польского пана, в гражданскую войну перебежал в Россию сражаться за счастье народное, а больше за своё собственное. Веры раскольнической, но предал заветы предков в диких загулах и пьянстве.
Он, выслушал его рассказ, сказал:
– Знаю, тебя ищут, думают, что ты убежал, а охранника убил. Я дам сообщение по рации.
Но извещать не стал. Тракторист ему был нужен позарез. Послал вместе с ним бригаду зэков. При помощи брёвен, подложенных под гусеницы, трактор сам выехал из ледяного плена.
Анатолий стал заложником спесивого начальника лагеря.
Охранники к нему относились доброжелательно. Их поразил поступок зэка, который вместо того, чтобы бежать, пришёл сам в лагерь и принёс погибшего, чтобы его похоронили. Знали, что за ним вины нет, винтовка, и патроны не тронуты.
Этот лагерь пользовался дурной славой. Был конечной точкой для пребывающих в лагерь, когда зэков набиралось до пятидесяти человек, их расстреливали.
Анатолий пробыл в лагере две недели. Увидел собственными глазами расстрел людей. Их заставили копать траншею, как им сказали для прокладки кабеля.
Зеки, ломами рыхлили землю, откидывали её лопатами. В ручную копали себе могилу, хотя рядом работал трактор.
Анатолий натягивал гусеницу, как вдруг раздался треск, он сначала не понял, что это такое, в голову метнулась мысль, что-то не ладно с двигателем, застучал!
Но это била пулеметная очередь. За минуту всё было кончено. Оказывается, у смертников охранники перед расстрелом сняли телогрейки, чтобы их не продырявить, пригодятся другим.
Охранник подошел к Анатолию, сказал ему:
– Видел? Не жалей их, они враги народа, – затем добавил переминаясь с ноги на ногу, – сымай с себя телогрейку, Чёрт и тебя приговорил, но мы в тебя стрелять не станем. Живи, браток, –из глаз охранника капнула слеза, – ты мужик справный, видный, жаль убивать такого богатыря, тебя мать-земля создала для красоты, а не для пули.
Отдал Анатолий телогрейку, чтобы охранникам отчитаться за количество убитых, пошёл в тридцатиградусный мороз раздетым. День стоял солнечный.
Охранники, плача, проводили его, сунув ему бутылку спирта и тёплые рукавицы.
Куда идти? К чукчам? Убьют. Решил Анатолий пробираться в свой лагерь. Пришёл, рассказал всё земляку. Тот ему поверил.
– Ты говоришь правду. Хотя мне передали по рации, что ты расстрелян в лагере Чертока, как пойманный за убийство и побег.
Но я не могу тебя принять обратно в лагерь, если узнают, что я держу у себя приговорённого к смерти, меня самого расстреляют.
Вот что, недалеко есть избушка, поселись-ка, дружок, там. Будешь жить на зимовье, заодно мне приносить по два зайца в неделю.
Мои охранники тебя не тронут. Ружья тебе дать не могу. За вооружённого зэка сам знаешь, что меня ждёт.
Ушёл Самородок от людей, стал жить на зимовье. Прожил там пять лет. Много чего натерпелся за эти годы. Раз медведь-шатун ломал его избушку, хотел погостить, да заодно попотчевать хозяином.
Чукчи стучались к нему.
– Толя, открой, нарта сломалась, дай топор!
Побоялся он открыть им дверь. Кто ведает, что у них на уме? Убьют за патроны. Им ещё спасибо скажут. Но не дашь топор, избушку сожгут.
Приоткрыл немного дверь, кинул топор на снег. А через неделю снова чукчи приехали, привезли ему половину оленя в подарок.
– Толя, – кивали головами, улыбались жёлтыми зубами, узкие глаза теплились от лучей солнца, – ты нас выручил, ты наш друг.
От местного населения не скроешься. Чукчи относились к нему как к равному. Он охотник и они охотники, что им делить. Тундра большая, всем места хватит.
Только вот зверь бежит от горных разработок, от взрывов. Но кому пожаловаться чукчам? Уходили, скрипя сердцем, подальше от шума в сопки.
Летом питался рыбой. Как-то вышел к реке, а там медведи рыбу ловят. Сорок медведей насчитал Самородок. Когда медведь за рыбой следит, он ничего не слышит, хоть из ружья ему под ухом стреляй.
Решил Анатолий проверить так ли это, кустами прокрался к крайнему медведю, да забрал его рыбу. Сам спрятался за камни против ветра, чтобы рыболов его не унюхал.
Мишка оглянулся, посмотреть хватит ли добычи, а там ничего нет. Растерялся, встал на дыбы, головой вокруг осматривает, может, рыба ускакала подальше в траву и мох. Ничего нет.
Схватился лапами за голову, раскачивается от печали, ревёт. Что ему делать, поругался, покричал, да снова начал рыбу ловить. Её много в реке поднималась вверх к ручьям на нерест.
В 1948 году рукавицу с золотом дал фельдшеру Анатолий. Написал тот ему справку, освободили его как доходягу. Вернулся домой розовощёким, пышущим здоровьем, на пользу ему пошла жизнь отшельника лесника. Долго вспоминал Магадан.
Поселился на 101 километре от Москвы, ближе к столице жить ему не позволили.
Воспитал Анатолий троих своих детей, да четверых взял из детдома. Работал штамповщиком на заводе. Хватило ему сил всех поднять, поставить на ноги. Недюжинной силы был человек, не согнула его судьба.
Побольше бы таких золотых людей на нашей земле. Мне, как племяннику, приятно рассказать вам о нём. Помяните и вы его добрым словом. Он не кривил душой и не отказывал людям в помощи.

ТАНЯ

Таня – москвичка. Ей полтора годика. Прилетев в далёкий городок к дедушке и бабушкой вместе с папой, радовалась, что можно целый день бегать во дворе. Не надо подниматься в лифте на двенадцатый этаж и спускаться вниз, чтоб погулять.
В огороде поспевает клубника, смородина. Но ягод она наелась вчера. А сегодня встав почти вместе с солнышком, позавтракав, сказала бабушке:
– Я дам конфетку собачке!
Таня сама открыла дверь, вышла на крылечко.
Громыхая цепью, к ней подбежал пёс Трезор. Он был очень умным псом. Его вчера бабушка предупредила, чтобы не обижал Таню.
Пёс смотрел на девочку с затаенным восторгом. Такого прелестного создания он ещё не видел. Воркующая крошка, чуть больше птицы. На ней лёгкий розовый сарафанчик. В волосах бант, как большой цветок.
Трезор с удовольствием взял из ладошки конфету, облизав пальцы детской руки.
Таня погладила его густую шерсть. Залезла на него верхом как на лошадку.
Пёс осторожно присел на лапы, чтобы девочка не упала, и застыл в таком положении, словно сфинкс. В его глазах светилась улыбка, даже пасть слегка приоткрылся. В нелепой гримасе оскалились зубы. Смешно было смотреть на пса, который стал заботливым нянькой шалуньи, терпел её проказы.
Наигравшись с собакой, Таня побежала поглядеть на курочек. Чтобы они не выбегали в огород, дедушка их держал за сеточной загородкой. Дверка к ним была закрыта. Таня не могла их погладить. Она им сказала, прижав лицо к сетке:
– Вот придёт бабушка, откроет дверку, я обязательно к вам зайду в гости.
Таня, извинившись, отошла от курочек. Её внимание привлекла стеклянная теплица. Там росли огурцы и помидоры.
Стёкла были грязными. Девочка решила их помыть. Попросила у бабушки тряпочку. Намочила её в кадке с водой. Стала мыть стёкла. Грязные брызги летели на розовый сарафанчик. Но Таня не замечала. Увлеклась работой. Помыв стёкла, до которых могла достать, сказала:
– Я не могу вас всех помыть. Очень до вас высоко! В другой раз помою, когда выросту, – пообещала им.
Девочка посмотрела на заборчик палисадника. Серые доски показались очень некрасивыми. Наверное, они такие от пыли. Таня стала протирать их тряпочкой. Доски были шершавые не строганные. Занозы одна за другой вонзались в её пальцы.
– Вы на меня сердитесь? Колите мои пальчики. – Таня терпела их укусы.
– Не обижайтесь, пожалуйста. Ведь я не знала, что вы такие грязные. Я только вчера прилетела из Москвы. – Она старалась им угодить. Вымыла целых десять досок.
– Мне очень больно от вас. Можно я немного отдохну? – спросила девочка у неприветливого забора с печальным вздохом.
Таня аккуратно повесила тряпочку, чтобы просохла на солнышке. Пошла к собачке, вытирая слёзы. Очень уж щипали пальцы.
Трезор смотрел на её грустное лицо. Псу стало не по себе. Почувствовал, что девочку что-то беспокоит. Хотя она тёплым комочком прижалась к его шерсти, он заскулил. Пролаял два раза негромко, чтобы не испугать. На крыльцо вышла бабушка.
– Ты чего лаешь? – хотела отругать Трезора. Но, увидев, как прилегла к нему внучка, догадалась, что-то случилось.
У бабушки от страха подкосились ноги. Чуть не споткнувшись о ступеньку, бросилась к девочке.
– Что с тобой моя детка?
Таня показала ручки. Какой ужас! Всего на её пальцах, ладошках бабушка насчитала больше двадцати заноз.
Таня терпела, когда бабушка вытаскивала занозы. Было жалко бабушку, которая горько плакала. Слёзы капали прямо ей в ладошку.



ОДНО УТРО ВАНИНОЙ ЖИЗНИ

Ваня просыпается в девять часов утра, потому что спать он ложится поздно почти в полночь.
Солнце давно встало над лесом, но ещё не заглядывает в комнату. Бабушка плотно закрыла ночные занавески.
Лежит Ваня на кровати и ждёт, когда бабушка растопит печку, чтобы вставать было теплее. В комнате прохладно. Домик летний дачный.
На кухне бабушка готовит завтрак. Ваня слушает, как потрескивают в печке дрова.
В руках у него книжка. Он её держит перед глазами, подняв руки вверх. Разлохматившие волосы лежат на подушке. Держать книгу за края неудобно, она падает ему на лицо.
– Баба Рая, зачем ты мне дала книжку! Она меня ударила! – жалуется он, – и сразу спрашивает, – ты мне кисель сварила?
– Сварила, – отвечает бабушка.
Ваня спрыгивает с кровати и бежит босиком на кухню. На кухне утром светло от солнечных лучей.
– А где дед?
– В огороде.
Ваня бежит на веранду и быстро поднимается на второй этаж, держась руками за ступеньки крутой лесенки. Там спит Таня. Дверь закрыта на ключ, чтобы ей не мешали спать до обеда, она ложится спать в час ночи.
Огорчённый, спускается по лесенке, осторожно ставя ногу на ступеньку. Ступенек десять. Но он спрыгивает с восьмой на деревянный пол веранды.
На кухне пахнет оладьями.
Мальчуган карабкается на стул, садится, ноги не достают до пола, но Ваня не считает себя маленьким, скоро ему будет пять лет.
– Я случайно провалился на лестнице вниз, чуть не упал, – говорит он бабушке.
– Да, – сочувствует ему бабушка, ласково проводя рукой по его голове, приглаживая пряди волос, – я скажу дедушке, чтобы он сделал перила на лестнице.
Дед, полив грядки, сел на скамейку возле берёзок, растущих на участке. Вокруг огорода лес. Заливаются соловьи. Они соревнуются друг с другом. Не устали от ночных серенад.
С ними поют взахлеб: пеночки, зарянки, коньки и другие певцы, чтобы их рассмотреть среди листвы, нужен бинокль. Оглушает криком кукушка. Рассорившиеся чёрные дрозды перелетают с верхушки на верхушку берёз в роще.
– Зови дедушку завтракать, – попросила внука бабушка.
Ваня, надев сандалии, выходит на крылечко. Обегает дом кругом в поисках деда. Увидев деда, бежит к нему и виснет на его ногах.
– Дед, бабушка сказала, чтобы ты ещё работал. Не ходи есть.
Дедушка улыбается. Вместе с внуком проходит в дом. Ваня прыгает на кровать. Дед включает бритву и водит ею по подбородку и щекам.
– Что это такое у тебя, я забываю, как называется?!
– Бритва.
– Сенокосилка, – смеётся бабушка.
Завтракают втроём. Ваня сначала выпивает стакан киселя. В манную кашу ему бабушка наливает ложку сгущёнки. Её сластена съедает, собирая аккуратно сверху ложкой.
– Дед, я быстрей тебя ем, – объявляет он.
– Конечно, ты быстрее, – соглашается с ним дедушка.
После завтрака Ваня, надев ботинки, засунув в шорты деревянный меч, бежит к бочке, налитой почти доверху водой. Там у него плавает кораблик, на котором лежит красный жук. Усы у него чёрные. Жук неподвижен. Нахлебался видно воды, когда упал в бочку.
Но мальчику кажется, что он шевелит лапками. Он смотрит на него пристально.
Дедушка берет два ведра, чтобы пойти к ручью. Юный натуралист, перестав рассматривать жука, бежит впереди к калитке.
– Я сам открою, ладно дед.
Задняя калитка закрыта на крючок. А на ночь дедушка её завинчивает на болт с гайкой. Ваня наловчился отворачивать пальцами гайку.
– Дай мне болт, – просит его дедушка, – ты его потеряешь.
– Не потеряю. Я на него буду смотреть.
По тропинке ведущей к оврагу, шалун идёт не торопясь. Осока колит его в голые колени.
– Меня крапива ужалила, – жалуется он.
– Почему штаны не одел? – укоряет его дедушка.
Внизу оврага бьёт родник. Над родником поставили небольшой колодец из осиновой доски. Чтобы не летел сор, его прикрыли сверху крышкой.
Роднику много лет, может даже столетий. Так как им пользовались в древности.
Дедушка, копая землю в огороде на глубине сорок сантиметров, нашёл черепки от кувшина с очень широким горлышком. Кувшин был сделан из белой необожжённой глины. Может быть, в него наливали воду, да случайно разбили.
Вода в роднике очень вкусная. Прозрачная ледяная.
Дедушка спустился ниже по течению родника. Там журчит небольшой ручей. В зарослях травы на дне оврага среди ила выкопана канава, куда стекает вода. Её можно черпать ведрами для полива. На склонах оврага много черёмухи. Здесь всегда прохладно даже в сильную жару.
– Можно дед и мне посмотреть, как ты наливаешь воду, – попросил Ваня.
– Не ходи. Здесь болото.
– Я осторожно.
– Провалишься.
Внук, не слушая дедушку, встал на брёвнышко и перепрыгнул на другую сторону, где стояли ведра.
– Клёво! – восхитился он по-современному. Дед, я могу по бревну ходить! – обрадовался он, – можно я руки в воде помою?
–Зачем, они у тебя чистые.
– Дед, ты разве забыл, что меня крапива ужалила. Надо руки остудить, так бабушка говорила.
– Только смотри, не свались в болото, – предупреждает его дедушка.
– Я осторожно. Это болото, да, дед? А крокодилов здесь нет?
– Есть.
– А где они, покажи, дед?
– Их лягушки съели.
– Лягушки?! Они что больше кита?
Дедушка черпал воду в ведра. Ваня прыгал с бережка на бережок по брёвнышку. Нога его поскользнулась, и он в ботинке по щиколотку провалился в воду, увяз в иле.
– А-а-а! А-а-а! – протяжно закричал он от неожиданности.
Холодная вода обожгла его сильнее крапивы или наверно вспомнил о крокодиле.
Дедушка посмотрел на его испуганное лицо. Синие глаза у Вани стали темнее рубашки-матроски одетой на него. Слёзы готовы политься из глаз ручьём. Не выдержал дедушка, рассмеялся.
Он помог внуку вытащить ногу, и поставил его на сухую землю. Оказывается, шнурки на его ботинках не были завязаны.
Изумленный Ваня улыбнулся, счастливый, он понял, что ему не попадёт за проделку, стал смеяться вместе с дедом.
– Дед, а ты видел, как я провалился в болото!
– Видел. Иди быстрей к бабушке. Пусть она тебе носки поменяет и ботинки.
– Пойдём вдвоём, дед. Ты ей сам скажешь, ладно, – попросил Ваня, побаиваясь, бабушки.
– Хорошо, – соглашается дедушка.
Взяв вёдра, он поднимается по крутому откосу оврага, а мальчик бежит по своей козьей тропке, карабкаясь по траве и корням деревьев, которые проступили местами наружу.
У берёзы, что склонилась к роднику, он на минуту останавливается, ощипывая с её седой коры зелёный мох.
Гудят шмели. Они летают возле самой земли Их норки видно в земле. Ваня шмелей не боится.
– Дед, пчёлы добрые? Меня не укусят?
– Нет, если их трогать не будешь.
Дедушка, поставив вёдра, отдыхает под тенью раскидистого старого дуба.
– А если они меня случайно коснутся?
– Не укусят. Подумают что ты кустик или дерево.
– Я разве дерево?
– Нет, но ты встань неподвижно. Они подумают, что ты дерево.
Ваня раскинул в стороны руки и застыл. Через секунду воскликнул:
– Дед, меня одна муха коснулась, она думала, что я дерево! Дед, а как пчелы себе домики в земле делают?
– Лапками роют.
– Я тоже умею! – Ваня, присев на корточки, стал откидывать пальцами землю назад, копируя соседскую собачку, которая иногда закапывала на его глазах кости.
– Да, видимо, так. А может быть, им мышки норки вырыли.
– Мышки?
Дедушка ему не ответил, он увидел в траве алеющую землянику, показал её внуку.
– Это клубника?
– Нет, земляника.
Ваня с удовольствием съел.
– Дед, ты ищи мне ягоду. Как увидишь, мне скажешь.
– Ладно.
– Дед, давай, я потерялся. А ты иди к дому.
– Хорошо, – сказал дедушка.
Он пошёл по тропинке. А проказник крался, нагибаясь, неслышно следом за дедом, как хвостик. Дедушка чувствует его дыхание, но не оглядывается. Вошли в калитку. У калитки растёт раскидистая ива и малина.
В тени не жарко. А на грядках печёт солнце.
Дед сливает воду в бочку и удивляется, что рядом стоит внучок. Глаза у мальчугана лукаво искрятся.
– А я думал, что ты потерялся.
Ваня довольный смеётся.
Дед пошёл к сараю, а баловник смотрит на своего красного жука. Его подбородок чуть выше бочки. Вдруг почти на уровне своих глаз он заметил зелёного кузнечика, который зацепился лапками о верхний край бочки. Воды что ли попить захотел?
– Дед! – закричал он, – иди сюда скорее!
– Что такое?
– Дед, смотри кузнечик! Он добрый?
– Добрый, – ответил дедушка.
Ваня взял пальцами кузнечика и побежал показывать его бабушке. Крича от радости:
– Он меня щекочет!
Так началось утро одного дня Ваниной жизни. А до вечера далеко. Сколько впечатлений впереди!



ТАМАРА

Когда я проезжаю в электричке через Серпухов, то из окна смотрю на привокзальную площадь на старые довоенные здания. В это время мне вспоминается женщина, которая жила в Серпухове. Она, наверное, видела эти дома.
В 1946 году ей было восемнадцать лет. Звали её Тамара. После окончания школы, она уехала на уборку пшеницы в колхоз и домой больше не вернулась. Её осудили за несколько колосков зерна, которые она спрятала, чтобы принести родным, матери, братьям.
Время было тяжёлое, голодное. Конечно, если в то пору не принимать суровые меры к ворам, они бы всё растащили и разграбили, а сами бы наживались на людских бедах.
От стыда Тамара опускала глаза. Ей казалось, что все её презирают. Она сидела в пересыльной тюрьме. На допросах записывали её анкетные данные. Что-то спрашивали. Она дрожала, пугалась, не понимая смысл вопросов.
По чьей-то ошибке или злому умыслу мелкую кражу подменили 58 статьей, даже не поинтересовавшись, виновата ли она. Что могла совершить такого ужасного вчерашняя школьница с молоком на губах, чтобы отправить её этапом в Магадан? Возможно ради плановой палочки борьбы с вредителями?
Уже в вагоне она решилась спросить у конвоира, сопровождающего поезд с заключенными:
– Куда нас везут?
Тот удивленно посмотрел на неё. Перед ним стояла смущенная девчонка с длинной косой. На лице от волнения покраснели веснушки. Тоненькая фигурка в поношенной юбке. Заметив на блузке комсомольский значок, он улыбнулся:
– Ты что комсомолка? Значит, едешь по комсомольской путевке на Дальстрой!
Сколько мук ей пришлось испытать в лагерях, описывать не буду. Она не любила об этом рассказывать.
В женских лагерях были суровые условия жизни. Одну заключенную, молодую женщину, на её глазах утопили в уборной, за то, что она не подчинилась ворам в законе.
В лагере она познакомилась со своим будущим мужем, заключённым рецидивистом. Он стал преследовать её. Сказал ей:
– Если ты не выйдешь за меня замуж, убью!
В 1953 году пришло освобождение по амнистии. Муж работал лесником. Она родила трёх сыновей и дочь.
Муж был жестоким человеком. Часто избивал её. Напивался до безумия. Его преследовали призраки прошлого.
Как говорила она: на его совести много убийств. Откуда он был родом и за что сидел, он не признавался ей. Хотя она догадывалась, что он был во время войны полицаем. Зверствовал в годы оккупации на западной Украине.
После смерти мужа Тамара переехала в другой посёлок. Стала работать почтальоном. Разносила людям письма, телеграммы, газеты. Но не получила за все годы ни одного письма. Ей никто не писал.
Я как-то спросил её:
– Тётя Тамара, почему ты не хочешь съездить в Серпухов? Может, кто-то из родных или знакомых там до сих пор живут? Увидишься с ними. Тебе легче будет.
Она ответила мне с вздохом, поправив прядь седых волос, коротко подстриженных:
– Мама, наверное, давно умерла. Братья, думаю, живы. Но живут ли они там? Наш дом был старый, поди, развалился. Писем я не писала. Зачем мне туда ехать? Для них я воровка! Они даже ко мне не приходили, пока шёл суд.
Меня поразили эти слова. Как же так? Она отбывала срок за то, что хотела накормить голодных родственников. А они остались равнодушны к её судьбе. Не искали её за эти годы. Или может быть, искали, да их запросы потерялись в архивах НКВД?
Я жалею, что не спросил адрес её родных в Серпухове. Откуда я мог знать, что мне придется часто проезжать мимо города Серпухова и вспоминать знакомую женщину тётю Тамару, которая умерла и похоронена на севере на кладбище посёлка, в котором прожила много лет.
Впрочем, из этого поселка вскоре ушли люди. Остались одни пустые дома. Вместо них по улицам бродят медведи. А раньше в посёлке жило две тысячи человек. Работы хватало всем. Добывали золото для страны, которой сейчас нет.
Тамара не совершила ничего героического, чтобы жители города Серпухова сохранили о ней память. Её жизнь была проста. Ближе её сердцу стала северная природа с удивительными сопками – куполами. Летом они зелёные, осенью – разноцветные, зимой – белые.
Горечь её судьбы в том, что её в юности вырвали, как росток из родной земли, заставили пережить предательство подруг, крушение надежд и мечты. Её изолировали, как врага народа, в холодном бараке на семь лет. Из которого любой человек выходил с ожесточённым сердцем
Несколько раз я был у неё в гостях. Она в пожилые годы была женщиной полной, немного рассеянной. Не очень то любила убираться в квартире. Зато хозяйкой была гостеприимной, угощала обильно.
Я обратил внимание, что она никогда не выбрасывала кусочек хлеба, сушила его, а сухари складывала в мешки. У неё на табуретках стояло три мешка сухарей.
– Куда тебе столько сухарей? – поинтересовался с удивлением я.
– Это хлеб! – коротко обрубила она с такой твёрдостью голоса и укором карих глаз, которые вспыхнули, прожигая меня насквозь, что я невольно вздрогнул и осознал суть её ответа.
Для меня это были обыкновенные сухари, а для неё самое дорогое сокровенное. Ведь только человек переживший войну, голод, лишения лагерной жизни может относиться к хлебу с такой бережливостью.
Странно, что изначально хлеб, вернее колосья зерна, стали причиной её личной трагедии. Но виноват в этот не хлеб, а люди, осудившие жестоко её поступок.
При жизни она не могла увидеть Серпухов, который за последние пятьдесят лет сильно изменился.
Когда я бываю на его улицах, мне почему-то кажется, что я восхищаюсь его кварталами не только своими глазами, но и глазами её души, обитающей, я думаю, здесь на своей Родине.

НА ДАЧЕ

Привезли на дачу двухлетнего Сашу. Не нарадуются дедушка с бабушкой внуку. Вокруг лес. Воздух чистый. Ни дача, а лесная поляна с травами и цветами. В мае зацветают груши, яблони, вишни, сливы.
Ходит внук вместе с дедушкой и всем интересуется. Дедушка подходит к бане и говорит:
– Надо угол стены обшить, да жаль, я рубанок в Москве оставил. Строгать доски нечем.
– А зачем ты рубанок в Москве оставил?
– Я, Сашенька, хороший рубанок увожу осенью, чтобы не украли.
– Ай-я-яй, деда, строгай тогда плохим рубанком.
Рассмеялся дед, пошёл к дому, взял лопату, стал канавку для стока воды расчищать. Срезал лопатой землю, а там дождевые черви копошатся.
Увидел их Саша, схватил пальцами, положил на ладошку два червяка. Червяки извиваются, словно танцуют, а он хохочет и кричит, то деду, то бабе:
– Они меня не боятся. И я их не боюсь, у них зубов нет.
Вечером дедушка с бабушкой стали поливать грядки, дали лейку и внуку. Дед с бабкой лук, чеснок, морковку, редиску поливают, а Саша дорожки.
Увидела, заругалась бабушка, шлепнула его слегка по попке:
– Зачем на дорожки воду льёшь? Хочешь, чтобы бабушка упала? Я на тебя рассердилась, разговаривать с тобой не буду.
Отошёл от неё Саша, сразу стал грустным, про лейку забыл. Взял мячик, хотел с ним поиграть. К нему подбежал пёс Бимка, отобрал мячик, зажал его зубами.
У Бимки шерсть чёрная, а глаза точно смеются, на мальчика смотрит. Не растерялся Саша, ладошкой ударил пёсика под хвост и сказал:
– Я на тебя рассердился. Разговаривать с тобой не буду.
Закинул ручонки за спину и ходит рядом с Бимкой, важно надув губы взад вперёд. Бимка рычит, а Саша на него внимания не обращает.
Прилетели к теплице две пеночки-теньковки. Буро-серые сверху и беловатые снизу, ножки тёмные. Совсем невзрачное оперение.
Торопливо выкрикивая “тень-тянь” и помягче “вить-вить”. Не песенка, а звуки капель дождика.
Увидел их Бимка, расстроился, хвост поднял, про мячик забыл, открыл пасть, давай лаять на птиц. А те его не замечают, вспорхнули и сели на провода над забором.
У забора куча навоза лежит. Заскочил на неё пёс Бимка, ещё сильнее стал лаять. Вверх подпрыгивает четырьмя лапами. Что толку? Крыльев у него нет. Летать он не может.
Пока он лаял, Саша подошел к крыльцу. Лёг на него. Стал рассуждать.
– Родители мои уехали. Меня оставили. Что мне делать? Ай-я-яй! Бабушка меня бросила. Ай-я-яй!
Услышала бабушка, что внучок запечалился. Говорит ему:
– Сашенька, иди сюда, я дам тебе цветочек. Смотри, какой красивый, – сорвала ему тюльпан.
Обрадовался Саша, подбежал к бабушке, голубые глаза сияют, чубик слегка топорщится, а зубки жемчужно-молочные блистают, вместе с губками улыбаются.
– Бабуля, ты меня не забыла?
– Нет, мой хорошенький!
– Ну, тогда садись на крылечко, а я в игрушки поиграю.
Играет Саша в машинки, катает их по травке и по дорожке.
Бабушка сидит на крылечке, ей хорошо немного отдохнуть. И Саше не скучно. Вот только Бимка огорчённый хвост поджал, смотрит на деда, который навоз в ведро насыпает. А птицы, допев свои песни, в лес улетели.