Владимир (bogtract) wrote,
Владимир
bogtract

САМОРОДОК

Дядя Толя прожил долгую жизнь. Из них десять лет провёл в тюрьме. Первый раз его посадили, когда ему исполнилось пятнадцать лет, за мелкое хулиганство. Как-то вечером с друзьями напугали тётку Машу.
Жил он в то время в Загорске в деревянном двухэтажном доме около текстильной фабрики. Одна лишь центральная улица слегка освещалась фонарями.
Тётка Маша возвращалась с работы, а они как тени вынырнули из-под ворот в тёмном переулке:
– Тётка, дай нам три рубля. Если не дашь, мы тебя зарежем, – зло пошутили они.
Сам Толик был роста огромного – два метра десять сантиметров. Руки длинные. А тётя Маша чуть выше подоконника, к которому она прижалась от страха.
Лицо грабителя снизу не рассмотрела. Его голос зычный гремел с высоты. Испугалась, отдала им три рубля и вызвала милицию.
Сидя в тюрьме, Толя рассчитывал, что вскоре его освободят. Он был несовершеннолетним. Подумаешь, тётку напугали. Пожурят, да простят. Но получилось не так, как он ожидал.
Его сокамерники цыгане решили бежать, а чтобы пацан случайно не навёл на их след милицию, решили взять его с собой. Толик отказывался, но они сказали ему:
– Пойдёшь с нами или мы тебя убьём. Ты слышал наши разговоры. Мы тебе не верим. Выдашь нас!
За два года скитаний он добрался до небольшого городка Туркестан, который находился недалеко от города Джамбул. Шёл 1938 год. Шатаясь по базару, заваленному спелыми фруктами, сдружился с мальчиком киргизом, который на ишаке в повозке привозил арбузы с бахчи.
Толя помог ему разгрузить тяжёлые арбузы, обхватывая их двумя руками, складывая осторожно в кучу.
Продавец киргиз в поношенном жёлтом халате сидел на корточках на коврике, пил из пиалы зелёный чай, вытирал пот с подбородка, разглаживал жидкую бородку.
– Якши, – подбадривал он русского паренька, – хочешь лепешка? Как тебя зовут, джигит?
– Анатолий.
– Якши. Мой сын Ахапка тебя знает. Ты не вор. Вор должен быть маленьким незаметным. А ты выше юрты. Как в карман залезешь? Всем видно. Молодой урюк. Глупый шайтан, по степи бегаешь! Мамка плачет, тебя ищет, почему не идёшь домой?
В ауле недалеко от Туркестана он прожил месяц. У Ахапки было пять братьев и шесть сестёр. В саманном низком домике спали на полу, накрываясь одеялами из верблюжьей шерсти. Мать Ахапки пекла лепешки, варила плов прямо во дворе.
Грозди винограда светились солнечным соком. Его лозы оплели глиняный забор, образовав зелёную ажурную стену. Ветки яблонь и персиков обвисли от спелых плодов. В вишнях ещё оставались чёрные бусины ягод с густым вяжущим губы соком.
У Толика заныло сердце, согревшись от домашнего тепла. Попрощался со своим другом, пообещав писать ему письма, вернулся в Загорск.
Но на пороге дома его встретил наряд милиции. Он получил новый срок за побег, десять лет. Этапом направили в Магадан.
В это время на севере осваивались новые прииски. Стране требовалось золото и люди, поднимающие край земли. Ему доверили работу на электростанции, которая обеспечивала электроэнергией новый город у Охотского моря. Работал смазчиком. Жизнь была вольной. Нужно было только являться на перекличку.
К несчастью на электростанции произошла авария. Всё руководство до бригадиров расстреляли, а таких простых рабочих как он, направили в зону, добавив срок.
Хотя неисправность на электростанции можно было устранить за несколько часов, но оперативные сотрудники НКВД посчитали происшедшее за вредительство.
В лагере, который находился на южной Чукотке, ему повезло. Начальником лагеря оказался его земляк из слободки под Загорском.
Он ему доверил трактор. На нём он привозил брёвна в лагерь. Только сидеть в тракторе было неудобно, голова упиралась о верх кабины. К восемнадцати годам набрался сил. Стал выше. Крепче в плечах. Ноги бились о рычаги. Но Анатолий привык, сгибал шею набок, как страус.
Зеки пилили лиственницы лучковой пилой. Заготавливали лес на дрова заранее летом. Места глухие красивые, медвежьи. Кругом сопки. Лесотундра. Проедет по мху трактор, а след от его гусениц не зарастёт сто лет.
Ягод и грибов много. Отъедались на подножном корму. Брёвна перевозили зимой, когда ударят морозы, и замёрзнет земля. Летом нельзя было использовать трактор. Долины заболочены многочисленными ручьями.
Из лагеря бывали побеги. Но заключённым далеко не убежать. Скрывались по лесам и в тундре. Нападали на мирные стойбища чукчей, забирали оленей, насиловали, убивали. Чукчи стали приезжать к начальнику лагеря, жаловаться:
– Однако, плохой человек живёт, грабит, совсем дурной, хуже лесного старика (так они называли медведя). Что будешь делать?
Начальник лагеря им отвечал:
– Может это не мои. Лагерей много. Вы их спрашивали, из какого они лагеря?
– Нет, – качали головами оленеводы, – мы боялись.
– Что вам бояться. У вас что, ружей, винтовок нет?
– Патронов жалко.
– Патроны я вам дам.
Два раза чукчи привезли на нартах убитых зеков. Били их как белок, прямо в глаз, чтобы не портить шкуру. Получив в награду патроны, уезжали довольные.
С тех пор побеги в лагерях по всей округе прекратились, кому хочется попасть под меткий выстрел охотника?
Был в лагере ручной медведь Иван Паныч. Так звали бывшего начальника лагеря, его расстреляли год назад как врага народа. Относился он к зэкам не по-человечески. Заставлял их зимой ставить палатки на местах промывки золотоносных песков прямо на снег.
Зэки при помощи печек-буржуек прогревали мёрзлую землю, а зачастую в наказание за провинность своим телом, спали прямо на снегу, протаивая полуметровый наст снега. Затем снимали мох, искали значки-золотинки, а если повезёт, самородки.
Вместо денег в ходу было золото, если не хочешь остаться голодным, нужно отдать охраннику самородок.
В отличие от расстрелянного начальника лагеря, медведь Иван Паныч был миролюбив, пользовался уважением у заключённых. Он наравне с ними тянул лямку в неволе.
В лагерь его принесли медвежонком. Научили ездить на телеге запряженной кобылой, которая его не боялась, вскормила как родного жеребёнка своим молоком. Иван Паныч возил воду для кухни в бочке. На речке вёдрами заливал воду в бочку.
Один раз мужики пошутили над ним. Взяли, выбили дно в бочке. Иван Паныч поначалу старательно таскал вёдрами воду, пытаясь наполнить её, но вода не прибывала.
Медведь заревел, рассердился, разломал лапами бочку и вдобавок порушил телегу. С тех пор он воду возить отказался. Но за пайком стоял в очереди вместе со всеми заключенными.
– Что же ты, Иван Паныч, задарма кашу ешь? – посмеиваясь, говорил ему повар, накладывая черпаком кашу погустей.
Медведь, смущаясь, отводил глаза в сторону, рычал. Зэки хохотали. Толик, чтобы мишке не было стыдно, боролся с ним, поддавался ему. Как победителю Иван Панычу повар накладывал заслуженную двойную порцию.
Шла война. Анатолий просился на фронт в штрафную роту, но начальник лагеря его не отпускал. Ему нравился детина, называл его не по имени, а по кличке, которую ему дали зэки – Самородок.
– Тебя с первого выстрела фашисты убьют. Ты для них удобная мишень. В окопе прятаться не станешь, в атаку пойдёшь. Справятся без тебя. Мы для фронта добываем золото.
Летом по распадкам кипела работа, к промприборам зэки возили в тачках золотые пески, появлялись трактора. Промывка шла ускоренными темпами.
Но северное лето короткое. В августе, даже в июле бывает снег.
В 1943 году Самородок поехал на тракторе по зимнику, чтобы привести на санях бочки с соляркой за тридцать километров от месторасположения лагеря. С ним поехал охранник. Но к месту назначения они не прибыли.
Трактор провалился в полынью под лёд. При ударе охранник ударился головой об стекло, он не ожидал удара, задремал в кабине. Получил сотрясение мозга.
Анатолий осмотрел трактор, который работал. Из ледяной ловушки не выбраться. Нужен второй трактор. Слив воду из радиатора и двигателя, чтобы не разморозить блок, он взвалил на спину охранника, пошёл с ним в надежде добраться до людей.
Шёл двое суток, днём и ночью.
Охранник умер, не приходя в сознание, наверное, получил сильную травму. Он всё равно тащил его на себе, как единственного свидетеля, пусть даже мёртвого.
Валил снег. Белое безмолвие окружало их. Нет никаких следов, даже следы зверей заметала пурга. Брёл наугад, стараясь идти по пологим распадкам.
Уже обессилив к вечеру второго дня, он услышал отрывистые голоса, которые доносились откуда-то сверху с неба.
Анатолий подумал, что ему мерещится. Посмотрел на вершину сопки, а там виднелись сторожевые вышки. Он пришёл в другой лагерь.
Начальник лагеря был маленький ростом, по фамилии Черток, мстительной натуры, из бывших батраков польского пана, в гражданскую войну перебежал в Россию сражаться за счастье народное, а больше за своё собственное. Веры раскольнической, но предал заветы предков в диких загулах и пьянстве.
Он, выслушал его рассказ, сказал:
– Знаю, тебя ищут, думают, что ты убежал, а охранника убил. Я дам сообщение по рации.
Но извещать не стал. Тракторист ему был нужен позарез. Послал вместе с ним бригаду зэков. При помощи брёвен, подложенных под гусеницы, трактор сам выехал из ледяного плена.
Анатолий стал заложником спесивого начальника лагеря.
Охранники к нему относились доброжелательно. Их поразил поступок зэка, который вместо того, чтобы бежать, пришёл сам в лагерь и принёс погибшего, чтобы его похоронили. Знали, что за ним вины нет, винтовка, и патроны не тронуты.
Этот лагерь пользовался дурной славой. Был конечной точкой для пребывающих в лагерь, когда зэков набиралось до пятидесяти человек, их расстреливали.
Анатолий пробыл в лагере две недели. Увидел собственными глазами расстрел людей. Их заставили копать траншею, как им сказали для прокладки кабеля.
Зеки, ломами рыхлили землю, откидывали её лопатами. В ручную копали себе могилу, хотя рядом работал трактор.
Анатолий натягивал гусеницу, как вдруг раздался треск, он сначала не понял, что это такое, в голову метнулась мысль, что-то не ладно с двигателем, застучал!
Но это била пулеметная очередь. За минуту всё было кончено. Оказывается, у смертников охранники перед расстрелом сняли телогрейки, чтобы их не продырявить, пригодятся другим.
Охранник подошел к Анатолию, сказал ему:
– Видел? Не жалей их, они враги народа, – затем добавил переминаясь с ноги на ногу, – сымай с себя телогрейку, Чёрт и тебя приговорил, но мы в тебя стрелять не станем. Живи, браток, –из глаз охранника капнула слеза, – ты мужик справный, видный, жаль убивать такого богатыря, тебя мать-земля создала для красоты, а не для пули.
Отдал Анатолий телогрейку, чтобы охранникам отчитаться за количество убитых, пошёл в тридцатиградусный мороз раздетым. День стоял солнечный.
Охранники, плача, проводили его, сунув ему бутылку спирта и тёплые рукавицы.
Куда идти? К чукчам? Убьют. Решил Анатолий пробираться в свой лагерь. Пришёл, рассказал всё земляку. Тот ему поверил.
– Ты говоришь правду. Хотя мне передали по рации, что ты расстрелян в лагере Чертока, как пойманный за убийство и побег.
Но я не могу тебя принять обратно в лагерь, если узнают, что я держу у себя приговорённого к смерти, меня самого расстреляют.
Вот что, недалеко есть избушка, поселись-ка, дружок, там. Будешь жить на зимовье, заодно мне приносить по два зайца в неделю.
Мои охранники тебя не тронут. Ружья тебе дать не могу. За вооружённого зэка сам знаешь, что меня ждёт.
Ушёл Самородок от людей, стал жить на зимовье. Прожил там пять лет. Много чего натерпелся за эти годы. Раз медведь-шатун ломал его избушку, хотел погостить, да заодно попотчевать хозяином.
Чукчи стучались к нему.
– Толя, открой, нарта сломалась, дай топор!
Побоялся он открыть им дверь. Кто ведает, что у них на уме? Убьют за патроны. Им ещё спасибо скажут. Но не дашь топор, избушку сожгут.
Приоткрыл немного дверь, кинул топор на снег. А через неделю снова чукчи приехали, привезли ему половину оленя в подарок.
– Толя, – кивали головами, улыбались жёлтыми зубами, узкие глаза теплились от лучей солнца, – ты нас выручил, ты наш друг.
От местного населения не скроешься. Чукчи относились к нему как к равному. Он охотник и они охотники, что им делить. Тундра большая, всем места хватит.
Только вот зверь бежит от горных разработок, от взрывов. Но кому пожаловаться чукчам? Уходили, скрипя сердцем, подальше от шума в сопки.
Летом питался рыбой. Как-то вышел к реке, а там медведи рыбу ловят. Сорок медведей насчитал Самородок. Когда медведь за рыбой следит, он ничего не слышит, хоть из ружья ему под ухом стреляй.
Решил Анатолий проверить так ли это, кустами прокрался к крайнему медведю, да забрал его рыбу. Сам спрятался за камни против ветра, чтобы рыболов его не унюхал.
Мишка оглянулся, посмотреть хватит ли добычи, а там ничего нет. Растерялся, встал на дыбы, головой вокруг осматривает, может, рыба ускакала подальше в траву и мох. Ничего нет.
Схватился лапами за голову, раскачивается от печали, ревёт. Что ему делать, поругался, покричал, да снова начал рыбу ловить. Её много в реке поднималась вверх к ручьям на нерест.
В 1948 году рукавицу с золотом дал фельдшеру Анатолий. Написал тот ему справку, освободили его как доходягу. Вернулся домой розовощёким, пышущим здоровьем, на пользу ему пошла жизнь отшельника лесника. Долго вспоминал Магадан.
Поселился на 101 километре от Москвы, ближе к столице жить ему не позволили.
Воспитал Анатолий троих своих детей, да четверых взял из детдома. Работал штамповщиком на заводе. Хватило ему сил всех поднять, поставить на ноги. Недюжинной силы был человек, не согнула его судьба.
Побольше бы таких золотых людей на нашей земле. Мне, как племяннику, приятно рассказать вам о нём. Помяните и вы его добрым словом. Он не кривил душой и не отказывал людям в помощи.
Subscribe

  • С ДНЕМ ПОБЕДЫ !!!

    ПОЗДРАВЛЯЕМ СТРОГИНЦЕВ С 9 МАЯ - ДНЕМ ПОБЕДЫ!! ПРЕМЬЕРА ПЕСНИ ЭДУАРДА УЖИКОВСКОГО - ОДИНОКИЙ СОЛДАТ http://burhala-planeta.narod.ru/index.html…

  • WORD

    Подскажите, если новые шаблоны рамок и границ к WORD? Другими словами можно ли добавить новый шаблон рамки или границы к существующим в библиотеке…

  • ЦАРИЦА НАРЦИССОВ

    Если солнце коснётся вдруг моря По желанью затерянных лет, Луч зелёный таинственной зорькой Отразит удивительный цвет. По волне пробежит, точно…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments